ЕГЭ (задание 24)

(1)Вот математическое определение таланта. (2)Талант – это количество контактных точек соприкосновения с читателем на единицу литературной площади. (3)Онегинская строфа даёт нам наибольшее количество контактных точек, и именно поэтому «Евгений Онегин» – самая гениальная поэма русской литературы.

(4)Пушкин нам дал изумительное по точности описание самого состояния вдохновения. (5)Но откуда оно берётся, он не сказал.

(6)Я скажу просто: вдохновение есть награда за взыскующую честность художника. (7)Верующий уточнил бы: награда Бога. (8)Атеист сказал бы: награда нашей нравственной природы. (9)На что верующий мог бы спросить: а откуда взялась ваша нравственная природа? (10)Но этот спор вечен.

(11)Когда перед нами истинно талантливое произведение, это всегда субъективно честно, но охват истины зависит и от силы таланта, и знания предмета, и того идеала честности, который выработан данным писателем.

(12)Вдохновение поднимает писателя на вершину его идеала. (13)Но вершины идеала Льва Толстого или просто хорошего писателя Алексея Писемского находятся на разном уровне, и тут наша собственная честность в измерении их достижений должна учитывать это. (14)Толстой со своей высоты видит всех и потому виден всем. (15)Просто одарённый писатель со своей высоты тоже видит кое-что и виден каким-то людям. (16)Более того, какие-то части открывающегося ландшафта одарённый писатель может видеть лучше гения. (17)Только боюсь, что это моё утешение не остановило бы Сальери. (18)Крайность.

(19)Вдохновение может заблуждаться, но оно не может лгать. (20)Точнее говоря, всё истинно вдохновенное всегда истинно правдиво, но адресат может быть ложным. (21)Представим себе поэта, написавшего гениальное стихотворение о животворной разумности движения светила с запада на восток. (22)Можем ли мы наслаждаться таким стихотворением, зная, что оно не соответствует законам астрономии? (23)Безусловно, можем! (24)Мы наслаждаемся пластикой описания летнего дня, мы даже наслаждаемся очарованием доверчивости поэта: как видит, так и поёт!

(25)Такие ошибки бывают, но они сравнительно редки, потому что вдохновение вообще есть одержимость истиной, и в момент вдохновения художник видит истину со всей доступной ему полнотой. (26)Но одержимость истиной чаще всего приходит к тому, кто больше всего о ней думает.

(27)Я скажу такую вещь: существует жалкий предрассудок, что, садясь писать, надо писать честно. (28)Если мы садимся писать с мыслью писать честно, мы поздно задумались о честности: поезд уже ушёл.

(29)Я думаю, что для писателя, как, видимо, для всякого художника, первым главнейшим актом творчества является сама его жизнь. (30)Таким образом, писатель, садясь писать, только дописывает уже написанное его жизнью.

(31)Написанное его личной жизнью уже определило сюжет и героя в первом акте его творчества. (32)Дальше можно только дописывать.

(33)Писатель не только, как и всякий человек, создаёт в своей голове образ своего миропонимания, но и неизменно воспроизводит его на бумаге.

(34)Ничего другого он воспроизвести не может. (35)Всё другое – ходули или чужая чернильница. (36)Это сразу видно, и мы говорим: это не художник.

(37)Поэтому настоящий художник интуитивно, а потом и сознательно строит своё миропонимание как волю к добру, как бесконечный процесс самоочищения и очищения окружающей среды. (38)И это есть наращивание этического пафоса, заработанное собственной жизнью. (39)И другого источника энергии у писателя просто нет.

(40)Виктор Шкловский где-то писал, что обыкновенный человек просто физически не смог бы за всю свою жизнь столько раз переписать «Войну и мир». (41)Конечно, не смог бы, потому что у обыкновенного человека не было такого первого грандиозного акта творчества, как жизнь Толстого, породившая эту энергию.

(По Ф.Л. Искандеру*)

(1) Однажды я дал классу пятнадцатиминутное сочинение. (2) Тема звучала так: «Сколько их (родных, близких, знакомых), кто стоит за мною, кто дорог мне и кому дорога (или дорог) я?».

(3) Листки с работами ребят открыли мне один секрет. (4) В одном из номеров журнала «Юность» я прочитал повесть Юрия Полякова «Работа над ошибками». (5) Моё внимание привлёк весьма короткий диалог между учителем и учеником.

– (6) Учителя ты обязан уважать.

– (7) Никому я ничего не обязан.

(8) Ответ, безусловно, циничный. (9) Но где-то и справедливый.

(10) Сколько этих «обязан», «должен», «надо» ежедневно и в школе, и дома сыплется на голову ученика! (11) Поневоле взбунтуешься. (12) И вот оно, нигилистическое: никому – ничего. (13) А ведь это беда. (14) Как воспитать ученика, не употребляя расхожих «обязан», «должен»? (15) Чтобы он ощущал нравственный долг перед учителем, матерью, жителями улицы, на которой живёт, водителями автобуса и трамвая, спасающих от холода, дождя? (16) Что вообще не делает обязанными, а затем и обязательными? (17) Многое.

(18) Но прежде всего – элементарная благодарность как следствие неформального интереса и внимания к нашей личности. (19) Сколько внимания – столько и благодарности, то есть ответного желания захотеть и быть обязанным. (20) Превратить обязанность в благодарность стало принципом работы! (21) Не по житейской примитивной схеме «ты мне – я тебе», а по совсем иной, когда «платишь» самому себе за потребность не подвести тех, кто за тобою, и того, кто тебе открыл их. (22) Так в моей практике много лет назад возник, сложился и утвердился термин «педагогика благодарности». (23) Сперва незримо, а затем и наяву я впустил на свой урок и ту микросреду, в которой формируется ученик. (24) Когда присутствуют «свои», учишься с особым интересом и охотой.

(25) Но вернемся к листкам. (26) То было не сочинение, конечно, в обычном смысле, а некий социологический срез, диагностирующий человеческое в каждом из нас, меру нашей причастности к тем, с кем связаны судьбою: память сердца, откуда берет истоки эмоциональный интеллект. (27) Шире раздвинулся горизонт художественной книги, обращённой уже не к трём десяткам ребят, а как бы к тысячной аудитории. (28) Рождались качественно иные структуры воспитательных уроков, наполненных всевозможными увязками с жизнью, мостиками между книгой и сегодняшним днём. (29) Обучение целиком принимало воспитывающий характер, ибо моя «аудитория» требовала не знания литературы как таковой, а знания тех знаний, которые даёт нам литература. (30) Всё меньше хотелось говорить о её роли, и всё чаще появлялось желание практически воздействовать её опытом.

(По Е. Н. Ильину*)

(1)Закончив обучение в Педагогическом институте, Евгения Андреевна Сазонова вернулась в родной город, чтобы надолго остаться в нём.

(2)Путь от вокзала пешком немного утомил её. (3)И на минуту она присела на скамейку рядом с мальчиком. (4)Он, подняв голову, задумчиво, блестящими глазами смотрел вверх, в небо. (5)Невысоко над городом летели журавли. (6)Она проводила их взглядом. (7)Потом обернулась к мальчику и спросила его.

— (8)А хочется тебе быть птицей?

(9)И мальчик, не задумываясь, ответил, что хочется.

(10)Она рассмеялась и пошла дальше. (11)А мальчик, обернувшись, долго смотрел ей вслед. (12)Она же шла, не оборачиваясь, и думала о том, удастся ли ей победить этих мальчиков, из которых каждый хочет быть птицей?

(13)На следующий день Евгения Андреевна пошла в школу. (14)Она вошла в класс и стала у окна. (15)Она старалась угадать, скучный ли предстоит им урок.

(16)Угадать было нетрудно по тому страшному крику, какой стоял после того, как в класс вошёл учитель истории. (17)Он помолчал немного, и в глазах его отразилось то тоскливое выражение, какое бывает у человека, когда он не знает, о чём через минуту будет говорить.

— (18)Сейчас я вам расскажу о появлении первых людей на территории СССР, — начал он. — (19)Тише, тише!

(20)Но ребята не сидели тихо, хотя учитель уже рассказывал им урок. (21)Ах, он рассказывал так скучно, что, приведя наконец в уныние сорок человек детей и сам придя в окончательную уныние, он схватил со стола новый учебник истории и прочёл две страницы вслух.

(22)Евгении Андреевне было немного стыдно за учителя, и, чтобы скрыть это чувство, она прошлась по рядам между партами.

(23)Дети следили за ней. (24)Но лицо её было спокойно, и они не могли угадать, о чём она думает. (25)А она думала вот о чём.

«(26)Зачем человеку быть учителем, если природа не дала ему на то дара? (27)Почему человек, не имеющий никакого призвания к живописи, и не предполагает даже, что мог бы вдруг стать художником? (28)Но почему-то каждый полагает, что он может быть учителем. (29)А ведь и преподавание, пожалуй, тоже талант. (30)А есть ли у меня этот талант?» — с тревогой спросила она себя.

(31)В начале урока Евгении Андреевны дети немного притихли. (32)Но ненадолго. (33)Тонко звенело стальное перо, зацеплённое тяжёлой крышкой. (34)Две девочки, положив на парту рукоделье, вышивали. (35)И на трёх мальчиков сразу напал неудержимый кашель. (36)Она не сделала ни одного замечания. (37)Она хорошо знала, как бесполезны они бывают порой.

— (38)А теперь, — сказала учительница, — будем заниматься. (39)Вы остановились на Грибоедове…

— (40)Нет, нет! — крикнула стриженая девочка. — (41)Мы уже прошли «Горе от ума».

— (42)На чём же вы остановились?

— (43)На «Евгении Онегине».

(44)Учительница с недоумением посмотрела на детей, потом опустила глаза и усмехнулась. (45)Она поняла. (46)Теперь дети проверяли её. (47)И эта детская хитрость привела её в полное спокойствие.

— (48)Хорошо, начнём с «Евгения Онегина». (49)На какой главе вы остановились?

— (50)На пятой! — снова крикнула девочка.

— (51)Начнём с пятой главы.

— (52)Нет, на второй! — крикнул ещё кто-то.

— (53)Отлично, можно начать и со второй.

— (54)А у нас книг нет, мы не знали.

— (55)Нам книги не потребуются, — спокойно сказала Евгения Андреевна.

(56)Дети с любопытством следили за ней. (57)Как она будет читать? (58)Неужели без книжки, по памяти?

(59)Она читала негромко, сочным и ясным голосом, расходившимся широко, и при одном звуке его невольно вспоминалась детям их спокойная, текущая по полям река, свежий воздух и журавли, неторопливо плывущие в небо. (60)И сердца их, бывшие до этого далеко от неё, словно на другом конце света, теперь становились рядом, прильнув к ней.

(61)Никто не пошевелился, дети сидели затаив дыхание, даже тогда, когда Евгения Андреевна закончила.

— (62)До свидания, — сказала она. — (63)Уже был звонок.

(64)Она быстро шла по длинному коридору сквозь толпу шумевших ей навстречу детей, и никогда ещё будущее так широко не раскрывалось перед ней, никогда ещё жизнь не казалась ей такой прочной и ясной, бегущей по одному глубокому руслу.

(По Р. И. Фраерману*)

(1) Не только книжный эпизод, но и жизненный случай, имеющий отношение к книге, может стать уроком. (2) В серьёзном и важном мы намного старше своего возраста, ибо наш возраст не только размер ноги, костюма, шапки, но и размер ума, нашей душевности.

(3) Однажды меня чуть не оштрафовали в общественном транспорте: долго не мог найти билет. (4) В итоге всё обошлось. (5) Но настроение подпортили изрядно. (6) И вот с таким настроением мне пришлось войти в класс к ребятам. (7) Кстати сказать, я учитель литературы.

(8) Ни пошутить, ни улыбнуться. (9) А ребята тонко угадывают настроение своего учителя.

(10) Дома надо было выучить стихотворение и теперь прочитать наизусть. (11)«Кто первый?» – строго и скучно спросил я, копаясь в портфеле.

(12) Я взглянул на ребят – и оторопел: тридцать дружно поднятых рук увидел перед собой. (13) Но не в каждом лице читалось желание прочитать. (14) Иные глаза выражали просьбу: кого угодно, только не меня.

(15) Я смотрел на ребят – уже улыбаясь им. (16) Вдруг и мне захотелось сделать что-то очень доброе, хорошее. (17) Открыл книгу, с которой ехал в автобусе и на которую теперь уже не сердился (то был Пушкин), и весь урок читал его стихи, а закончил строками:
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен…

(18) Передо мной и вперемежку сидели уже не школьники, ученики, а друзья, которые не позволяли мне быть мрачным и сердитым. (19) Здесь в таком настроении (буду откровенен) учитель порой бывает придирчив. (20) Смотришь – и посыпались в журнал «двойки», как зерно из дырявого мешка или худого кузова. (21) А «двойки», как и рассыпанное зерно, – серьёзные потери для учителя и травмы для ученика.

(22) Теперь понимаю, почему не с ребят, как обычно, а именно с портфеля начал урок. (23) Как тот угрюмый пассажир, увидевший во мне злоумышленника в момент, когда по просьбе контролёра я не нашёл в кармане проездной билет, так и я, наверное, не видя, смотрел на ребят. (24) Но они не дали мне потерять «высоту», а себе – своё расположение ко мне. (25) А если хорошенько подумать, то и к Пушкину, Лермонтову, Некрасову, с которыми я должен был их подружить.

(26) Сколько потерь ожидает нас, когда мы не понимаем друг друга, не помогаем друг другу! (27) Неверно, будто всё во власти учителя. (28) Многое, но не всё. (29) Что-то очень существенное, значительное и в руках ребят, поднявших свои руки в ответ на вопрос учителя. (30) Ведь, помимо зрения, есть ещё и видение, которое называется зоркостью. (31) Можно, к примеру, иметь стопроцентное зрение – и нулевую зоркость. (32) Взаимных обид тогда не избежать. (32) Надо учиться зоркости, духовному зрению. (34) Оно делает нас добрыми, чуткими.

(35) Очарованные стихами Пушкина, ребята, когда прозвенел звонок, один за другим не спеша выходили из класса. (36) Я стоял у двери и каждому (да-да, именно каждому!) с теплотой и нежностью говорил: «Спасибо!». (37) Такая уж наша работа: за один урок иной раз тридцать «спасибо» скажешь. (38) И ещё тридцать «спасибо» – каждому в отдельности. (39) За доброту!

(По Е. Н. Ильину*)

(1) На пароходе было тесно. (2) Повсюду сидели амурские рыбаки и старатели. (3) И невесело было у всех на душе. (4) Владивосток был занят японцами, на Хабаровск наступали чехи, калмыковцы, семёновцы.

(5) Хоть на короткое время, но враг одолел, и приходилось кому уходить в тайгу, кому скрываться в городе или уезжать туда, где тебя никто не мог бы знать. (6) Среди этой толпы был и я.

(7) У меня ничего не было: ни сундучка, ни денег, ни хлеба. (8) Обувь моя была разбита, и одежда протёрлась во многих местах. (9) Оставалась тужурка, почти новая, тёплая. (10) И я подстилал её под спину, когда ложился спать на палубе, потому что собственные кости причиняли мне нестерпимую боль. (11) Под голову клал книгу — «Детство» и «В людях» Максима Горького.

(12) Эту книгу я унёс из библиотеки, в которую пошёл потому, что там давали бесплатно кусок хлеба и книжку. (13) Я взял первую же предложенную книгу и, грызя хлеб, долго читал, заливаясь слезами. (14) «И я, и я прошёл через это страшное детство. И я был теперь в людях».

(15) Хлеб я съел, а книгу потихоньку унес, оставив у библиотекаря залог — свою сибирскую папаху.

(16) И вот теперь я стоял без шапки и такой же голодный, как вчера, но с книгой, засунутой за ремень, свободно обнимавший моё исхудалое тело.

(17) Двое пассажиров завтракали: ели огурцы с хлебом и сало. (18) Запах хлеба и сала заставил меня содрогнуться всем телом. (19) От голода снова закружилась голова. (20) Я подполз к баку и напился холодной воды. (21) Потом снова сел, глядя в лица старателей.

(22) «Неужели, — думал я, — они не предложат мне поесть?»

(23) Но старатели не замечали моего взгляда. (24) Тогда я спросил их:

— (25)Знаете ли вы Максима Горького?

(26) Они удивились. (27) Оба перестали есть и, подумав секунду, ответили:

— (28) Слыхали, как же.

— (29) А хотите, я вам прочту его книгу? (30) Ничего, вы ешьте, а я вам буду читать. (31) И я начал читать. (32) Голос мой порою затихал от слабости и горло сжимали спазмы, но я долго читал им дивную повесть о великой судьбе и страданиях Алексея Пешкова. (33) Когда же я кончил и посмотрел вокруг, то удивился глубокой тишине и молчанию. (34) Старатели сидели, задумавшись, опустив глаза и руки.

(35) Наконец, один из них сказал мне:

— (36) Друг, побереги эту книгу для нас.

— (37) А куда вы едете? — спросил я.

— (38) Куда все едут, — ответил он и показал в ту сторону, откуда наплывали на нас горы, холодный ветер и леса.

— (39)Что вы будете делать?

— (40) На рыбные промыслы наймёмся, а не то в тайгу подадимся, на прииски, золото рыть.

(41) Я не знал ничего: ни как роют золото, ни как ловят рыбу — и сказал без всякой надежды.

— (42) Не возьмёте ли вы и меня с собой?

(43) Старатель посмотрел на меня с недоверием: я был мал ростом и тощ.

(44) Но, заглянув в мои голодные глаза и потом в книгу, лежавшую у меня на коленях, он молча протянул мне на острие ножа кусок сала и пододвинул корзину с хлебом.

— (45) Прости, друг, — сказал он, — до того не догадался. (46) А теперь ешь. (47) Ешь хорошо, — повторил он, — и побереги эту книгу для нас. (48) Пойдём с нами, будем вместе работать.

(49) И в ту ночь я лёг на палубу сытый и был сыт на другой день и на третий. (50) Я нашёл в этих людях друзей, с которыми потом в тайге провёл счастливые годы. 

(По Р. И. Фраерману)

(1) Я был тогда совсем молодым. (2) Из госпиталя я держал курс на передовую. (3) Непогода была страшная. (4) Вдали мигнул огонёк и тут же стемнел. (5) Скорей к людям! (6) На окраине тихой деревушки я перевёл дух.

(7) Из-за густого орешника выглядывала избушка. (8) Время придвинуло её к земле, затянуло крышу мхом. (9) Я тронул калитку, но она тут же упала: не было петель. (10) Пока пристраивал створку на прежнее место, из дома вышла женщина и остановилась на крыльце.

— (11) Чего надо? — недружелюбно спросила она, разглядывая меня глубокими впавшими глазами.

— (12) Я из госпиталя…(13) Мне бы переночевать…

— (14) У меня ночевать не останавливаются, — глухо сказала женщина и отвела глаза в сторону. — Не то место.

— (15) Солдата раненого гоните, эх вы!..

(16) Эти слова подействовали на женщину.

— (17) Ну как знаешь, — обронила она и пропустила меня в избу.

(18) Женщина взяла топор и пошла на улицу. (19) Я догнал её в сенцах и сказал:
— Секундочку, мамаша! (20) Дайте я разомнусь… (21) Солдат должен помогать гражданскому населению.

— (22) Вот ведь надоедливый какой… (23) Она всё-таки отдала мне топор и возвратилась в избу.

(24) За сараем, стены которого продырявили пули и осколки, я обнаружил несколько сухих яблонь да обломанную снарядом вишню.

(25) Никакой живности нигде не было. (26) Позади меня кто-то захмыкал. (27) Я обернулся. (28) За плетнём стоял голенастый, как пелех, парнишка в жилом залапанном рубахе.

(29) — Ты чего тут подглядываешь? — спросил я. — (30) Вот попало бы топором в котелок-то, и загремел бы к Богу в рай.

(31) В ответ на это мальчишка тут же выпалил:

(32) — Ты зачем тута на ночь встал? (33) Тута фашистиха живёт!

(34) — Постой, постой, — опешил я. — (35) Как — фашистиха?

(36) — Так фашистиха! (37) Не знаешь, так не лезь, куда не полагается.

(38) Выражение на моём лице. видно, было такое, что мальчишка посчитал нужным пояснить.

(39)— Ейный сын с фронта смылся и в полицаи подался. (40) Его наши стукнули вон-от тама… — махнул мальчишка в поле. (41) — Айдайте к нам ночевать, а? (42) У нас на полатях теплы-ынь! (43) И яблочки мочёные есть.

(44) Мне, пожалуй, надо было уйти из этого дома. (45) У того же мальчишки меня приняли бы куда лучше и ласковей. (46) Но я не мог этого сделать.

(47) На душе у меня было погано. (48) Что-то давило и угнетало, и я не знал, как мне быть, о чём разговаривать с хозяйкой. (49) И всё-таки я должен был остаться здесь. (50) Почему? (51) Зачем?

(52) Этого я не смог бы объяснить.

(53) На столе горела лампа. (54) Около неё, будто окаменев, сидела хозяйка.

(55) — Почему не спите?

(56) Хозяйка вздрогнула.

(57) — Не спится. (58) Вот у меня сынок был, — выдавила она. — (59) Он покойный, а я за него казнь от людей принимаю.

(60) Видно, у хозяйки перехватило горло и сдавило сердце.

(61) Она продолжала почти неслышно.

(62) — Одно дитё — свет в окошке, так в народе говорят. (63) А моё дитё мне здесь свет застило. (64) Бывало, нашкодит, я его, как курицу, под крылышко… (65) Школу бросил — под крыло; пить взялся — обратно туда же. (66) Всё это мне шалостями ребячьими представлялось. (67) Только уж когда он товарищей в черные дни спокинул, когда к чужеземцу в услужение нанялся, я очнулась и вижу — ничего-то он не любит: ни родную деревню, ни мать…(68) Ему бы, как таракану, в щель какую засунуться. (69) Да только спутал он дом родной со щелью. (70) Выковырнула я его, просила, молила, чтобы свою часть настигал.

(71) Послушался вроде бы, пошёл, да не туда пошёл.

(72) Хозяйка поднесла кружку ко рту. (73) Посудина стучала о зубы.

(74) — Эх, кабы прежние годы вернуть, сызнова всё начать… — снова заговорила она, и тут до меня дошло: это она по привычке беседует сама с собой.

(75) — Ох-хо-хо, война!

(76) Многим она очи позакрывала, но многим и открыла…

(77) Ну, спи, спи, мешаю я, а путь долгой…

(78) Хозяйка ворочалась и вздыхала, а я пережидал, когда она уснёт, и пытался представить, как она провожала сына на фронт: голосила. поди, наказывала. чтобы он был не хуже людей, не позорил бы себя и родителей своих…

(По В. П. Астафьеву*)

(1)Мне нужно было попасть на утиное озеро к рассвету, и я вышел из дому ночью, чтобы до утра быть на месте. (2)Я шёл уже часа полтора, а до озера было ещё далеко. (3) Я почти жалел уже, что ушёл ночью из дому, и думал, не присесть ли под деревом, не подождать ли рассвета, как вдруг до меня донёсся тонкий дрожащий звук, похожий на песню. (4)Я остановился, прислушался... (5)Да, это была песня! (6)Слов не разобрать, слышалось только протяжно: «охо... аааоо...», но я обрадовался этому голосу и на всякий случай прибавил шагу. (7)«Кто это? — думал я. — (8)Сплавщик?» (9)Рыбак? (10)Охотник? (11)А может быть, как и я, идёт ночью, идёт впереди меня и, чтобы не было скучно, поёт?»

(12)Я пошёл быстрее и наконец увидел костёр. (13)Возле него, подперев рукой голову, лежал человек, смотрел в огонь и негромко пел. (14)Спускаясь вниз, я споткнулся, громко затрещал валежником, человек у костра замолчал, живо повернулся, вскочил и стал вглядываться в мою сторону, загораживаясь ладонью от костра.

— (15)Кто тут? — воскликнул он испуганно.

— (16)Охотник, — ответил я, подходя к костру. — (17)Не бойтесь...

— (18)А я и не боюсь. — (19)Он сделал равнодушное лицо. — (20)Мне что! (21)Охотник так охотник...

(22)Человек, на чью песню я так спешил, оказался парнем лет шестнадцати, я присел к костру и разговорился с ним.

— (23)Есть у меня мечта, такая мечта! — сказал Семён (так звали парня). — (24)Как песня раскрывается? (25)Ведь песню-то, её можно всяко повернуть, и сыграть её можно, как никто не играл. (26)Правильно я говорю? (27)Я как играю? (28)Беру мелодию и прибавляю к ней ещё голос, и вот песня уже сама по себе, а голос вроде сам по себе. (29)А можно, ежели мало, ещё один голос прибавить, и тогда уж получится совсем иная музыка. (30)Но и тут не всё. (31)Это только правая рука, а в левой — там гармония. (32)Аккорды, значит, возьмёшь аккорд, вроде и хорошо, но ежели прикинуть на тонкий слух, то чистоты настоящей и вкусу нету. (33)Нет истинной чистоты! (34)А песня, особо ежели долгая, она должна свой запах иметь, как вот река или лес. (35)Я вот беру в клубе сборники для баяна. (36)Ну, сыграю и вижу: не то! (37)Схватит меня за сердце, не могу я, ну, совсем не могу — и начинаю по-своему перекладывать...

(38)Он вдруг подозрительно взглянул на меня, стараясь угадать, не смеюсь ли я над ним. (39)И, успокоенный, продолжал, часто моргая, шевеля пальцами тёмных рук:
— У меня мечта есть... (40)Сочинить одну вещь, чтобы вот такую ночь изобразить. (41)А что? (42)Лежу ночью у костра, и вот у меня в ушах так и играет, так и мерещится. (43)А сочинил бы я так: сперва, чтобы скрипки вступили тонко-тонко. (44)И это была бы вроде как тишина. (45)А потом ещё и скрипки тянут, а уже заиграет английский рожок, таким звуком хриповатым. (46)Заиграет он такую мелодию, что вот закрой глаза и лети над землёй куда хочешь, а под тобой озёра, реки, города, и везде тихо, темно. (47)Рожок играет, а виолончели ему другой голос подают, пока они на низких струнах, говорят, вроде как сосны гудят, а скрипки всё своё тянут и тянут тихонько. (48)Тут и другие инструменты вступают, и все вместе играют громче и громче: «ту-ру-рум, та-та-та». (49)И заиграет весь оркестр необыкновенную музыку! (50)Главное, чтоб там инструменты были, которые, как колокольцы, звенят. (51)Ну, а после надо понемногу инструменты убирать, и будет всё тише и тише, и окончат опять же одни скрипки, долго будут тянуть, пока совсем не замрут...

(52)Семён смотрел в темноту, моргал, облизывал пересохшие губы.

— (53)А ещё, — продолжал он, — надо будет колокол добавить, чтобы он звонил равномерно. (54)Только потихоньку. (55)А как луна из-за леса выходит, ведь это можно изобразить? (56)А назову я её «Ночь». (57)Или нет! (58)Надо, чтобы покрасивше было... (59)Вот лучше: «Ночная сказка» или «Ночная звезда». (60)Я вот рассказать вам не могу про ночь и всё такое, ну звёзды там или туман над рекой. (61)А в музыке я всё могу, на сердце щемит у меня, лягу спать — не сплю, а засну — часто такая музыка играет!

(62)Мне пора было идти. (63)Я уже порядочно отошёл, когда меня опять настигла песня Семёна. (64)И снова не разобрать было слов, не уловить мелодию, но я знал теперь, что песня эта прекрасна и поэтична, потому что рождена чистым талантом, красотой меркнущих звёзд, великой тишиной и ароматом увядающего лета.

(По Ю.П. Казакову*)

(1)Дождь застиг Лосева на Кузнецком мосту. (2)Чтобы не мокнуть, Лосев зашёл на выставку. (3)До начала совещания оставалось часа полтора. (4)После мокрых весенне-холодных улиц, переполненных быстрыми столичными людьми, здесь было тихо, тепло. (5)Он шёл вдоль стен, обтянутых серой мешковиной. (6)Что касается картин, развешанных на этой мешковине, у Лосева они не вызывали интереса. (7)Лично он любил живопись историческую, например, как Пётр Первый спасает солдат, любил батальные сцены — про Гражданскую войну, партизан, переход Суворова через Альпы, да мало ли. (8)Нравились ему и портреты маршалов, полководцев, известных деятелей искусства. (9)Чтобы картина обогащала знаниями. (10)Здесь же висели изображения обыкновенных стариков, подростков, разложенных овощей и фруктов с разными предметами, рисунки на бумаге, множество мелких картин в простых крашеных рамах.

(11)Неожиданно что-то словно дёрнуло Лосева. (12)Как будто он на что-то наткнулся. (13)Но что это было — он не понял. (14)Он пошёл было дальше, однако, сделав несколько шагов, вернулся, стал озираться и вновь почувствовал смутный призыв. (15)Исходил он от одной картины, чем-то она останавливала. (16)Осторожно, стараясь не утерять это чувство, Лосев подошёл к ней — перед ним был обыкновенный пейзаж с речкой, ивами и домом на берегу. (17)Название картины, написанное на латунной дощечке — «У реки», — ничего не говорило. (18)Лосев попробовал получше рассмотреть подробности дома и постройки. (19)Но вблизи, когда он наклонился к картине, пространство берега со всеми деталями стало распадаться на отдельные пятна, которые оказались выпуклыми мазками масляных красок со следами волосяной кисти.

(20)Лосев попятился назад, и тогда, с какого-то отдаления, пятна слились, соединились в плотность воды, в серебристую зелень, появились стены дома, облупленная штукатурка... (21)Чем дальше он отходил, тем проступали подробнее крыша, выложенная медными листами с ярко-зелёными окислами, труба, флюгер... (22)Дом, нарисованный на картине, и всё расположение полностью соответствовали дому Кислых, который когда-то жил в его родном городке Лыкове. (23)Дом этот считался местной достопримечательностью.

(24)На другой день Лосев снова зашёл на выставку. (25)То есть даже не зашёл, а очутился, потому что выставка была закрыта, и он прошёл случайно вместе с рабочими в синих халатах, которые выносили скульптуры, таскали ящики.

(26)Лосев стоял в зале один. (27)На картине, несомненно, был изображён дом Кислых в Лыкове. (28)За ним слева, в дымке, выступала каланча. (29)Нечётко, но всё же. (30)Нельзя представить, чтобы всё так сошлось с другой местностью. (31)Дом Кислых изображён был со всей точностью, во всех деталях.

(32)Свет падал на картину сбоку, переходя в нарисованные золотистые потоки лучей, что косо упирались в реку, вода светилась им навстречу изнутри, коричнево. (33)Из раскрытого окна второго этажа вздувалась занавеска. (34)На реке же, в тени нависшей ивы, поблёскивали бревна, один раз между ними привиделось что-то белое, но стоило Лосеву сдвинуть голову — это исчезало, терялось в тени. (35)Он и так, и этак отклонялся, ища точку, откуда можно рассмотреть этот предмет. (36)Однажды ему показалось, что там мальчишка купается, держится за край бревна, выставив голые плечи… (37)Горячие от солнца, липко-смоляные бревна, связанные венцами, медленно плыли мимо дома Кислых, мимо городка, и так сладко было лежать на них, болтая ногами в речной воде, где морщились отражённое небо и заставленные лодками берега. (38)Картина возвращала его в давние летние утра его мальчишеской жизни. (39)Никаких прямых обозначений года в картине не было. (40)Тем не менее он убеждён был, что это были времена его детства, он узнавал краски и запахи, тогда цветы пахли сильнее, леса были гуще, хлеб был вкуснее и каждая рыбина, пойманная в Плясве, была огромной. (41)Он скорее угадал, чем увидел тропку напрямки через огороды к их дому. (42)Он услышал голос матери, оттуда, из-за высокой зелени деревьев — «Сергей!» — и привычно побежал к нему, в глубь этой белой рамы, в глубь этого чудом сохранённого детского дня, казалось бы, навсегда пропавшего, забытого, ан нет, вот он блестит, играет, плещется, наполняется мелкими звуками, которые он слышал только тогда, мальчишьим ухом: сухой треск кузнечиков, шлёпанье лягушек, дальний визг пилорамы.

(43)Было чудо, что художник поймал и заключил навечно в эту белую рамку его, Лосева, воспоминание, со всеми красками, запахами, теплынью. (44)Никогда он и не подозревал, что городок его может быть таким красивым, особенно это место, неблагоустроенное, насчёт которого существовали всякие планы, которое несколько лет уже числилось пятном застройки.

(45)Тёмно-синие халаты надвинулись, заслонили, отсекли Лосева, того, что был там на реке, от его тела, которое стояло в зале и смотрело, как рабочие снимают со шнурков картину.

(По Д. А. Гранину*)

(1)Сегодня утром я шёл по улицам Старого Дрездена. (2)На душе было неприятно и неловко: шёл я смотреть её, прославленную Сикстинскую мадонну. (3)Ею все восхищаются, ею стыдно не восхищаться. (4)Между тем бесчисленные снимки с картины, которые мне приходилось видеть, оставляли меня в совершенном недоумении, чем тут можно восхищаться. (5)Мне нравились только два ангелочка внизу. (6)И вот, – я знал, – я буду почтительно стоять перед картиною, и всматриваться без конца, и стараться натащить на себя соответственное настроение. (7)А задорный бесёнок будет подсмеиваться в душе и говорить: «Ничего я не стыжусь, – не нравится, да и баста!..»

(8)Я вошёл в галерею. (9)Большие залы, сверху донизу увешанные картинами. (10)Глаза разбегаются, не знаешь, на что смотреть, и ищешь в путеводителе спасительных звёздочек, отмечающих «достойное». (11)Вот небольшая дверь в угловую северную комнату. (12)Перед глазами мелькнули знакомые контуры, яркие краски одежд… (13)Она! (14)С неприятным, почти враждебным чувством я вошёл в комнату.

(15)Одиноко в большой, идущей от пола золотой раме высилась у стены картина. (16)Слева, из окна, падал свет. (17)На диванчике и у стены сидели и стояли люди, глазея на картину. (18)«Товарищи по несчастью!» — подумал я, смеясь в душе. (19)Но сейчас же поспешил задушить в себе смех и с серьёзным, созерцающим видом остановился у стены.

(20)И вдруг – незаметно, нечувствительно – всё вокруг как будто стало исчезать. (21)Исчезли люди и стены. (22)Всё больше затуманивались, словно стыдясь себя и чувствуя свою ненужность на картине, старик Сикст и кокетливая Варвара. (23)И среди этого тумана резко выделялись два лица – Младенца и Матери. (24)И перед их жизнью всё окружающее было бледным и мёртвым… (25)Он, поджав губы, большими, страшно большими и страшно чёрными глазами пристально смотрел поверх голов вдаль.

(26)И рядом с ним – она, серьёзная и задумчивая, с круглым девическим лицом, со лбом, отуманенным дымкою предчувствия. (27)Я смотрел, смотрел, и мне казалось: она живая, и дымка то надвигается, то сходит с её молодого, милого лица…

(28)А дымка проносилась и снова надвигалась на чистый девический лоб. (29)И такая вся она была полная жизни, полная любви к жизни и к земле… (30)И всё-таки она не прижимала сына к себе, не старалась защитить от будущего. (31)Она, напротив, грудью поворачивала его навстречу будущему. (32)И серьёзное, сосредоточенное лицо её говорило: «Настали тяжёлые времена, и не видеть нам радости. (33)Но нужно великое дело, и благо ему, что он это дело берёт на себя!» (34)И лицо её светилось благоговением к его подвигу и величавою гордостью. (35)А когда свершится подвиг… когда он свершится, её сердце разорвётся от материнской муки.

(36)Вечером я сидел на террасе. (37)На душе было так, как будто в жизни случилось что-то очень важное и особенное. (38)В воздухе веяло апрельскою прохладою, по ту сторону реки береговой откос зеленел весеннею травкою. (39)Город окутывался голубоватым туманом. (40)По мосту высоко, как будто по воздуху, пронёсся поезд, выделяясь чёрным силуэтом на оранжевом фоне зари.

(41)Я сидел, и вдруг светлая, поднимающая душу радость охватила меня – радость и гордость за человечество, которое сумело воплотить и вознести на высоту такое материнство. (42)И пока она, Сикстинская мадонна, есть, жить на свете весело и почётно. (43)И мне, неверующему, хотелось молиться ей.

(По В.В. Вересаеву*)

(1)Хорошо идти по московским улицам зимой, в ранние сумерки. (2)Фонари ещё не зажжены. (3)Мягкий серо-белый свет окутывает город.

— (4)Хорошо? — спрашивает Женя, вдыхая морозный воздух.

— (5)Хорошо! — отвечает Марина. — (6)3наешь, Женя, когда нас привезли из Борового, я так обрадовалась Москве, троллейбусам, домам! (7)И дождик шёл.

(8)Женя засмеялся:
— Я знаю, ты дождик любишь.

— (9)Да нет, не только.

(10)И Женя, и Марина, и Коля, и Мая — все они очень любят московскую зиму, но все они постеснялись бы выразить это вслух.

(11)Они идут по широкой Садовой улице: Женя — окружённый весёлыми, разрумянившимися девочками, и немного в стороне от них — Коля. (12)Но и он скоро присоединяется ко всей группе.

(13)Мая идёт рядом с Женей. (14)Она очень довольна, что сегодня у них неожиданная прогулка, да ещё с Женей. (15)Она мысленно уже записала её в своём дневнике как «встречу со студентом-географом». (16)Но тут же она забывает об этом. (17)Идти всем вместе по зимним московским улицам так хорошо! (18)Они идут по широкой Садовой, мимо зоопарка, мимо большого медведя, которого слепил скульптор Ватагин. (19)Когда Марина была маленькая, она думала, что этот медведь и правда сторожит зоопарк.

(20)Женя рассказывает: в этом маленьком доме жил Чехов и называл его комодом, а в этом доме с колоннами — знаменитая детская больница. (21)Они выходят на площадь Восстания, и Женя рассказывает о том, почему она так называется: о баррикадах, о революции 1905 года. (22)Ребята знали об этом, но Женя рассказывает очень интересно.

(23)Женя рассказывает о том, какими станут знакомые улицы через несколько лет. (24)Вот здесь вырастет высотный дом — лёгкий, стремительно летящий вверх. (25)И в разных концах Москвы поднимутся такие же. (26)В городе появятся новые парки, зазеленеют все улицы...

(27)Женя рассказывает, и перед ребятами словно заново встаёт их родной город — большая, прекрасная Москва, сердце Родины.

(28)Они идут по знакомым улицам, по бульварам.

— (29)А в этой школе я учился, — говорит Женя, останавливаясь у подъезда тёмно-красного двухэтажного дома.

— (30)А теперь тут учатся Коля и Лёня, — говорит Марина.

— (31)А в планетарий мы ходили всем отрядом, и я хотел стать астрономом.

— (32)И мы пойдём! — живо откликается Мая.

— (33)А почему вы стали географом? — спрашивает Коля.

— (34)Точнее — геоморфологом, — говорит Женя. — (35)Потому что землю ещё интереснее изучать, чем небо. (36)Мы, геоморфологи, изучаем рельеф территории.

— (37)А это очень важно? — спрашивает Марина с некоторым недоверием.

— (38)Очень. (39)Вот смотри — Москва. (40)Вы её любите, а знаете ли? (41)Очень мало, правда? (42)Сто таких прогулок, как наша, — и то не будете знать хорошо, а представьте теперь нашу страну...

(43)Женя останавливается на минуту.

— (44)Вот и до метро дошли, — говорит он. — (45)А вы знаете: чтобы построить его, надо было очень хорошо изучить нашу московскую землю, изучить породы, залегающие не только на поверхности, но и на большой глубине под Москвой. (46)А чтобы строить новые города, каналы — представьте себе, сколько нужно знать?

— (47)Немножко представляю, — сказала Марина. — (48)Я помню, как мы ехали из Борового... (49)А мы долго ехали!

— (50)И ты увидела тогда новые края, — сказал Женя. — (51)А вот когда я поехал в экспедицию, я впервые по-настоящему понял, какая наша страна огромная и богатая и сколько ещё нужно работать, чтобы узнать все её богатства и сделать нашу жизнь ещё прекраснее и полнее.

(По Э.М. Эмден*)